Новосибирская областная общественная организация ветеранов-пенсионеров войны, труда, военной службы и правоохранительных органов (Областной совет ветеранов)

Общественно-информационный портал
26 апреля 2019 Просмотров: 126 Комментарии: 0
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд
Размер шрифта: AAAA

НА ПРИЗ ЧИТАТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ: «CТАРИК» И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ СЕРГЕЯ ИВАНОВИЧА ЮЮКИНА. СИБИРСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС

Краткая информация об авторе

Ююкин Сергей Иванович родился на Алтае. Библиограф, член Союза писателей России. Лауреат Сибирского Литературного конкурса им. Геннадия Карпунина, обладатель диплома «Золотой Синильги». Дипломат Всероссийских и областных литературных конкурсов «Герои великой победы — 2015», «С чего начинается Родина» и др. Участник Всероссийского литературного фестиваля «Белое пятно». Публиковался в литературных журналах и альманахах «EDITA» (Германия), «Крещатик» (Украина), «Найзатас» (Казахстан»), «Север», «Огни Кузбасса», «Алтай», «Новосибирск», «Содружество наций», «Купола», «Синильга» и многих других. Его публикации прошли в газетах 42-х регионов России. Автор книг «Такой случай», «Гринька-чёрт», «Смысл жизни», «Золото Чингисхана», «Тонкая натура», «Алтайские сказки дедушки Ерёмы», «Хвостатые друзья», «Возвращение хвостатых друзей», «Искусство рассказа. Советы начинающим авторам». В настоящее время проживает в Новосибирске.

СТАРИК

Вечерело. Полуденная жара пошла на убыль, и в парк начали стекаться люди. Со стороны фонтана слышались крики ребятни. Вон голопузый крепыш, кряхтя, пытается взобраться на скульптуру косолапого Мишки, но неожиданно соскальзывает и, опрокинувшись, поднимает поток искрящихся брызг. Ребятня с визгом подставляет спины под изумрудные капли, а когда те захлестнули их, закатывается смехом.

Хотелось уединиться в тени развесистого клена и, расслабившись, ни о чем не думать, просто смотреть, как воробьи, в поисках оброненной крошки, прыгают на ножках-иголках. Останавливаются перед тобой и, склонив голову, черными бусинками заглядывают в лицо. Наблюдать как неуклюже, переваливаясь сбоку набок, вышагивают глуповатые голуби. Не те, сизокрылые, что добывают пропитание в полях, а испорченные городской цивилизацией ленивые птицы. Они и летают, тяжело махая крыльями, не приземляются, а падают, как оброненная из авоськи булка.

Все скамейки оказались заняты. Только у выхода из парка одиноко сидел старик. Казалось, он ни на кого не обращает внимания. Опершись локтями о колени, о чем-то думал. На лице отразилась усталость. Редкие волосы теребил ветер и если бы не тонкая нить, перехватившая по окружности лоб, он смахнул бы их на глаза. А так лишь изредка ласкал их, да седую бороду. Из-под серого мятого пиджака выглядывала зеленая в клетку фланелевая рубаха, когда-то очень модная. С первого взгляда казалось, что это “Бич”: у правой ноги, как верный пес, приютился целлофановый пакет с пустыми бутылками. Поэтому, видимо, рядом со стариком никто не сидел.

– Можно? – спросил я.

– А? – вдруг ожил он. – Садитесь, – пододвинулся к самому краю, хотя места было много.

– Спасибо, – поблагодарил я и сел, стараясь не замечать пакет.

– Вот, – перехватив все-таки мой мимолетный взгляд, тяжело вздохнул он, – до чего жизнь довела. Инженер-авиаконструктор, а теперь бутылки собираю.

– Кто же знал, что так будет, – попытался я сгладить неловкость.

– Не подумайте, что это на выпивку, – кивнул он на пакет. – Книгу интересную приметил, а денег не хватает.

– В библиотеке разве нет?

– Что вы! Откуда там! Какое же издательство теперь поставляет бесплатно. Вы читали, например, Лазарева? – неожиданно спросил он.

– Лазарева? – пытался я вспомнить. – Не тот ли, что написал “Диагностику кармы”?

– Именно, – доверчиво развернулся в мою сторону старик.

– В руках держал, а читать – не читал.

– Жаль, – заметно было, что он немного огорчился, но вида не подавал. – Обязательно советую прочесть. К тому же, она у него не одна.

– Мне доводилось читать других авторов.

– Но Лазарев совершенно по-иному освещает вопросы. Понимаете… – и он увлеченно начал рассказывать. Глаза его светились, и старость, казалось, покинула его, забыв прихватить с собой одежду-оболочку.

Я слушал, и что-то понимал, а что-то нет.

– Скажите, что такое карма? – когда представилась возможность, спросил я.

– Карма? – бросил он взгляд в сторону киоска. Там молодые ребята с девчонками пили пиво, и что-то возбужденно обсуждали. Доносились отдельные реплики: “Я его суку…” “Правильно, а она б…” – Существует много трактовок кармы, – вернулся он к разговору. – На Руси ее называли: рок или судьба. Хотя, рок – это неотвратимость событий. А судьба – предначертанная тебе жизнь.

– Получается: чему бывать – того не миновать.

– Ну почему же? – удивился он.

И я рассказал про гадалку, которая нагадала Пушкину смерть.

– Так что все заранее расписано. Помимо нашей воли, – подвел итог я, и мне показалось, что старик не слушал, а увлеченно наблюдал за парнем, опускающим бутылку в урну. Стало немного обидно.

– Мы сами расписываем себе жизнь, – оторвал он взгляд от урны.

– Как? – не понял я.

– По мыслям вашим, дано будет вам, – ответил он цитатой из Библии.

– Кто же желает себе плохого? – усмехнулся я.

– Для себя нет, а вот для других… Мысли, как круги на воде. Только мы их не видим. А они, отразившись, возвращаются назад. Чтобы изменить отражение, надо изменить мышление, – и он опять посмотрел в сторону урны.

Мне стало жаль старика. Да и не хотелось, чтобы он отвлекался от разговора. Поэтому я достал сто рублей и предложил:

– Возьмите.

– Зачем? – вскинул он брови.

– На книгу.

– Не надо!

– Я от чистого сердца.

– Вы меня обижаете, – поджал он губы.

– Извините, я не хотел, – впервые я столкнулся с отказом и почувствовал себя в глупом положении. Хотелось оказать старому человеку помощь, чтобы не мучился он с бутылками, и вот получил…  Стало стыдно.

– Знаете, – наклонился он ко мне. И по тому, как начал говорить, я понял, что обиды нет, – пока я в состоянии двигаться, буду двигаться. Даже если для этого требуется собирать бутылки, буду собирать. Но чужих денег не возьму. Давно надо понять, что все наши поступки и действия напрямую влияют на наше здоровье и нашу судьбу. Поэтому каждый человек должен вершить свою карму сам. Ты посмотри на этих ребят, – кивнул он в сторону киоска.

– Понимаешь, – отхлебнув из бутылки пиво, исказила накрашенные губы одна из девиц, – я ей, суке, за это все патлы повыдираю.

– Правильно, – пустил кольцами дым парень. – Я таких вещей не прощаю.

Загудели и другие, мешая пиво, сигаретный дым и грубые слова.

– Никого не надо винить в собственном падении, кроме самого себя, – задумался старик. – Пытаться оказать помощь, а нужно ли?

– А как же благотворительность?

Казалось, он не слушает меня.

– Один врач обратил внимание на женщину, которая постоянно ползала на четвереньках. Он подошел и спросил: “Что вы делаете?” Та удивленно взглянула на него и ответила: “Все, что в моих силах”.

– Надо было попытаться поставить ее на ноги.

– А надо ли?  Привычка ползать прочно сидит у нее в голове. Поставь на ноги – упадет и убьется. Поэтому, тщетна помощь тому, кто к ней не готов.

– Но как же: дай просящему?

– Откуда ты знаешь, на что будут направлены твои благие дары?

Я не нашелся, что ответить.

– Не спеши делать подношения. Каждый должен сам творить свою карму, потому что “сегодня” – результат “вчера” и “сегодня” – причина “завтра”, – сказал он и посмотрел в сторону урны, из которой виднелась пустая бутылка.

Мне не хотелось задерживать старика, и я демонстративно посмотрел на часы.

– Извините, мне пора, – встал я.

– Да и мне пора, – расправился старик.

Мы попрощались и разошлись.

Направляясь к остановке, я приметил еще одну компанию с пивными банками в руках. Доносился набор грубых слов. Неожиданно их болтовня слилась в сплошной гул: “Иначе мы не можем”. Проходя по переходу, увидел старушку с протянутой рукой. Ее и раньше здесь примечал. Из ее беззвучных уст вырвался оправдательный крик: “Иначе я не могу!” А вот и пьяный мужик прислонился к столбу и, обводя прохожих мутным взглядом, мычит: “Иначе я не могу…” Хотелось закричать: “А вы пытались встать?” Но сдержался и поспешил прочь…

ПОЛЫНЬ ГОРЬКАЯ

Вырвавшись из берегов, ослепительно засверкала река. И в памяти вдруг всплыли картины беззаботного детства. Защемило сердце. Виктор не удержался и, свернув с трассы, направил джип к воде. Заглушил мотор. Вышел. Вдохнул полной грудью – приятно закружилась голова. Запах родных мест! Он совсем не тот, что в чужих краях. Не сравнится и с заграничным. Там он деловой, пропитан суетой, а здесь – умиротворяющий, со сладким привкусом.

А река осталась прежней. Течет, мелодично играя с прибрежной галькой, и не обращает внимания на Виктора. Стало немного обидно. Скинув туфли, засучил брюки и, осторожно ступая, забрел в воду. Почувствовалась приятная прохлада. Неожиданно ощутил, как кто-то щекочет ноги. Присмотревшись, увидел стайку мальков. Они, изгибая серенькие спинки, слегка покусывали ноги. Все так же, как в детстве. Виктор задумался: “Как там друзья? Колька Первушин? Не с ним ли пропадали днями напролет на реке?”

            Кольку долго искать не пришлось. Сразу указали на украшенный резьбой дом. Такие дома бывают разве что в сказках, а тут быль…

            Друг детства был на улице. Что-то строгал рубанком. Его Виктор узнал сразу. Такой же тощий с длинными, как плеть руками.

             Увидев притормозивший джип, Колька отложил рубанок.

– Ну, здравствуй, Никола, – вышел из джипа Витька.

Колька медлил с ответом, не признал друга детства. Да и где его вспомнишь, если Витька за эти двадцать лет растолстел и полысел? Вот и нос превратился в курносую пипку. И седина не пощадила, усыпав пеплом остатки волос.

            – Не узнаешь? – выждав, улыбнулся Витька.

            – Голос вроде как знаком, а вспомнить не могу, – признался Колька.

            – Эх ты, да это ж я, Витька Харлов.

            – Да неужто! – хлопнув по ногам, присел Колька. – А я смотрю: голос знаком, а лицо нет. Ну и ну, – и друзья крепко обнялись. – Пойдем в дом.  А то на улице негоже стоять. Ксюша, сбегай за бабушкой! – обратился он к девочке лет пяти с огромным бантом на голове.

            Та стремглав бросилась к соседнему дому.

            – Смотрю, ты уже дедом стал, – с нотками зависти произнес Витька.

            – Дважды дед. Эта младшая, – кивнул он в сторону убегающей девочке. – Ну, что мы остановились?

            – Подожди. Я Змеиногорской водочки взял. Давно хотелось вспомнить ее вкус. На серебряной воде настояна. Нигде такой нет.

            – А я, Витек, не пью, – виновато потупил взор Колька.

            – Ты же поддавал! Причем, крепче других…

            – Бросил, – вздохнул Колька. – Вышел как-то на улицу, смотрю, а дети за столом с рюмками сидят и нас копируют. Кто вроде как пьяный шатается и падает, а кто бормочет и мычит, пуская слюни… А тут внуки появились. Какой же я пример?

            – Пиво-то хоть пьешь?

            – Иногда. После бани.

            – Так давай затопим. Давно не парился.

            – В городскую разве не ходишь?

            – Там не так. Дух не тот. Тюрьму чем-то напоминает.

            Колька удивленно вскинул брови.

– Не подумай, что я… Сын у меня… Впрочем, что там говорить… – махнув рукой, отвернулся Витька.

– Ты давай, того, пакет сюда. Верка придет, ужин сварганит. А мы пока баньку протопим, – засуетился Колька…

После бани сели за стол.

            – А я думал, ты совсем забыл, где родился, – припивая пивом жареный картофель, сказал Колька.

            – Не получалось приехать. А тут случай подвернулся. Ну, будь здоров, – в очередной раз, чокнувшись стопкой о стеклянную кружку, Витька выпил и закусил малосольным огурцом.

            Колька поинтересовался:

– Денег что ли не было?

            – Времени. Сам знаешь – бизнес. Его и на минуту оставить нельзя.

            – Как же тогда жить?

            – Хочешь сладко пить и есть, забудь обо всем.

            – Да-а-а. Я-то думал, денег много, отдыхай себе, где хочешь, как хочешь и сколько хочешь, – задумался Колька. – Так ты с отдыхом к нам или как?

            – Завтра в путь. Я в Змеиногорске был. Шлак по берегам Змеевки решили переработать. В нем галимая медь и серебро, да и золото осталось. Сам знаешь, в те времена только золото интересовало. Остальное – в отвал. И грех было не завернуть туда, где вырос. Тянуть стало. Сильно тянуть.

            – Так взял бы и переехал.

            – Не могу, дела.

            – Дела – они как сажа бела. Сам же говорил, денег у тебя не на одну твою жизнь хватит.

            – Что верно, то верно. Но ты пойми: как друзья, как окружение? В деревню я могу приехать только отдыхать. Но чтобы остаток жизни в окружении свиней.

            – Я же живу…

            – Эх, Коля, Коля. Как же ты не можешь понять, что я теперь другого уровня человек.

            – Разве люди по уровням делятся? Я-то думал, человек остаётся человеком всегда, где бы он ни был.

            – Вот возьмем, например, бомжей. Ты хотел бы жить среди них?

            – Ну, ты и хватил!

            – Так вот и мой уровень. Круг общения или как там это называют? Эгрегор. – Видно было, что Виктор пытается поразить друга детства особыми знаниями. –  Точно, эгрегор. Так вот, он совсем иной, чем у вас простых людей. Взять хотя бы того же бомжа. Хочет он вырваться из своего круга, а не может. А почему? Да потому что этот эгрегор тянет его назад. Ты, например, видел, чтобы кто-нибудь из них вернулся назад?

            – Не припомню.

            – А взять какую-нибудь секту. Стоит человеку в нее попасть, назад из нее не вырваться. А чего, казалось бы, проще…Так и я, Колян, под колпаком этого эгрегора сижу и ничего с собой поделать не могу.

            – Придумают же – эгрегор какой-то.

            – Разве ты не знаешь? – деланно удивился Виктор. – Эгрегор – это энергетическое полевое образование объединенной группы людей. Поле нам невидимо, но оно плотно нас окружает. Бывает религиозный эгрегор, который плотно держит верующих вместе и не дает отколоться кому-либо. Бывает общественный, коллективный, государственный… Вот ты бы хотел иметь много денег?

            – Да кто же не хочет?

            – И кто тебе мешает?

            – Да вроде никто. Но, как ни стараюсь, ничего не получается.

            – Вот-вот. Ты никак не можешь выйти из своего окружения. А почему? Да потому, что эгрегор ваш простолюдинный тебя не отпускает. Стоит тебе сделать шаг, как толпа на тебя гурьбой… – подавшись вперед, Витька перешел на шепот, стало заметно, что он захмелел. – Стоит тебе ослушаться – и хана, сердце твое пополам. Сколько знаменитостей с сердцем-то ушло? Вот она, сила воздействия эгрегора, то есть общественного окружения! Поэтому я не могу бросить свое дело. Фу, голова что-то закружилась. Пойдем, выйдем. Свежего воздуха глотнуть хочется.

            Вышли на улицу. Солнце давно скрылось за горизонтом, но сумерки еще не сгустились, во дворе отчетливо просматривались цветы и деревья. Витька подошел к забору. Увидев сквозь штакетник куст полыни, потянулся, сорвал соцветье и, поднеся к лицу, втянул воздух.

            – Господи, как пахнет! – прикрыл он глаза.

            – Че ее нюхать? Полынь она и есть полынь. Горечью воняет. От нее даже блохи дохнут.

            – Нет, ты вдохни! – протянул он Кольке соцветье.

– Мне что, цветов не хватает, чтобы я полынь нюхал? – отстранился Колька

– Боже мой, какой аромат! – продолжал Витька. – Я, кажется, тысячу лет его не нюхал. Только асфальт, да автомобильную копоть. А тут! Я всегда почему-то вспоминал запах полыни. Особенно когда она цветет. В детстве бежишь, бывало, по траве, а полынь желтой пыльцой на штаны отметины ставит. Потом чистишь, чистишь… А помнишь, как мы босиком в старый колхозный сад за ранетками бегали? Там скошено, стерня торчит. Наступишь, а она в подошву вкалывается. Тогда бегом – и не чувствуешь уколов.

            – Да когда это было?!

            – А как со Школьной горы на лыжах… Упадешь – и кувырком, а снег за пазуху… Какое счастье было! А теперь? Денег куча, а счастья нет…

            – Не знаю я никакого эгрегора. А на твоем бы месте бросил бы все и переехал бы сюда жить.

– Да пойми ты, как я могу бросить, если я на дело всю свою жизнь положил! Если это стало моим смыслом жизни! Вот взять хотя бы старца Амвросия. Приходила к нему одна женщина и все про индюшек, да про индюшек. Старец терпеливо объяснял ей, как ухаживать за ними и чем их кормить, чтобы они не болели. Возмутились монахи и к старцу: “Зачем ты ей про индеек объясняешь, а не к вере приучаешь?” А тот в ответ: “Так индюшки – смысл всей ее жизни. Не будет смысла, как же ей тогда дальше жить?” Так, Коля, и со мной… Что я буду делать? Что? – выжидающе уставился Витька на друга. Тот молчал. – А впрочем, – отбросил в сторону полынь, – пойдем спать, а то рано вставать, – качнулся он. Николай попытался поддержать под руку. – Не надо, – отмахнулся тот и, пошатываясь, направился в дом…

Завтракать Виктор не стал. Умылся и сразу вышел в палисадник. Колька выпил стакан молока и поспешил за ним. Виктор, кажется, не замечал его. Стоял и о чем-то думал.

– Может, ты останешся на денек. А то вдруг милиция или еще что там? А ты с похмела, – попытался заговорить Колька.

– Да нет, мне пора. Ну, давай друг, прощай. Когда еще свидимся? – отрешенно сказал Виктор и обнял Кольку. Спешно сел в джип, но отъехав метров двадцать, остановился, выскочил и направился к Кольке. Они опять крепко обнялись. – Не в деньгах, Коля, счастье, не в деньгах, – с горечью проговорил Витька. – Вот и сын мой в них запутался. И что из того, что у меня деньги, а у тебя нет? Зато у тебя внуки, а у меня пшик. Так что не в деньгах, Коля, счастье, а в самом человеке. И нигде счастья искать не надо. Оно внутри башки нашей. Жаль, что поздно я это понял. Эх, полынь горькая, – нагнувшись, сорвал он соцветие, сунул во внутренний карман куртки и быстрым шагом направился к машине. Еще раз остановился, посмотрел на Николая, вроде как хотел что-то сказать, но, махнув рукой, сел и рванул автомобиль напрямую, не разбирая ни кочек, ни ухабов…

КОСТЫЛЬ

Поезд метро, скрипя колёсами, остановился. Я сел на первое попавшееся место. Когда поезд вошёл в тоннель, и ничто уже не отвлекало внимание, я задумался. Но вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд мужчины, сидевшего напротив. Я взглянул на незнакомца.

– Вы меня не узнаёте? – спросил тот.

Высокий лоб с зачёсанными назад волосами, тонкие брови, широкие скулы и глаза… Знакомые глаза. Неужели?..

– Володя?

– А вы Сергей? – встрепенулся незнакомец.

– Да, Сергей.

– Мы с вами в институт поступали, – обрадовался собеседник. – Помните? Я ещё тогда на костылях был…

Точно! Это Володя по кличке Костыль. Как же я его не узнал? Впрочем, сколько времени прошло? Лет двадцать?

Тогда в комнате общежития, рассчитанной на пятерых, оставалась свободной одна кровать. Ближе к вечеру в коридоре послышался непонятный стук, который ритмично приближался. У нашей двери стук стих, потом послышалось пыхтение, дверь распахнулась, и в проёме появился долговязый парень с огромным картонным чемоданом, обтянутым коричневым дерматином. Чемодан врезался в память, поскольку был из “бабушкиных” запасов. По лицу парня струился пот. Опираясь о костыли, он с трудом удерживал чемодан. Правая нога была в гипсе. Парень старался перепрыгнуть через порог и не обращал на нас внимания. Мы поспешили на помощь и только сейчас, казалось, он нас увидал.  “Я сам”, – смахнул парень со лба пот. Гремя костылями, он двинулся к свободной кровати. Чемодан болтался и бил по костылю, словно хотел свалить на пол своего мучителя и больше никогда не болтаться в его руке…

– Ну как, вспомнил? Как я рад, что тебя встретил!

– Я тоже рад, – машинально наклонился я, поскольку стук колёс заглушал слова.

– Чем занимаетесь?

– Работал в СМУ. Сейчас на калымах. Сам знаешь, перестройка, приходится крутиться. А ты как?

– Да-а-а… – только что передо мной сидел радостный человек, а теперь… – Плохо всё! – и уже плаксивый тон, вызывающий жалость и требующий сочувствия.

Что же случилось, что Володя напомнил мне прежнего Костыля? Тогда парни пытались оказать ему помощь, но его нудный характер и неуместные колкости быстро заставили отвернуться, и вскоре за Володей закрепилась кличка “Костыль”. При безобидной шутке в его адрес он сразу переходил на плаксивый тон, заявляя, что если бы не его нога, разве бы так к нему относились. Но при “удобном” случае раздавал обидные насмешки. Когда обстановка накалялась, и парни готовы были намять Володе бока, приходилось заступаться. После этого он тихо плакал, чем вызывал у меня ещё большую жалость. В тот раз он не поступил в институт…

– Понимаешь, всё не так. И начальство на работе… Почему оно такое? Как что – сразу увольнение… – ещё слово и у Володи, казалось, по щекам побегут слёзы.

Мне стало его жалко, и я попытался его успокоить:

– Не всё получается, как мы того желаем. Приходится терпеть.

– Терпел, но эти постоянные унижения… Все они сволочи! – зло сжал Володя челюсти.

– Почему? Просто их действия не совпадают с твоими желаниями. Будь ты начальником, как бы ты поступал?

– По-человечески, – процедил он сквозь зубы.

– Ты же знаешь: все начальники сволочи! Так и тут: стань начальником – и ты будешь сволочью.

– Я из-за них в рабочие ушёл, но и там достали.

– Нам постоянно даются испытания. Как их перенесёшь – таким и станешь. Лишь бы не сломаться.

– Да сколько можно? – простонал он.

Мне расхотелось говорить о начальниках. Вспомнил его жену, белокурую красавицу, с которой он под руку шёл в институт. Он еще с гордостью представил свою жену, поделился радостью, что, отслужив в армии, поступил на заветный факультет. От прежнего Костыля, казалось, ничего не осталось. Даже не было хромоты.

– Как семья? – спросил я.

– Понимаешь, я сейчас безработный, – не слышал он меня.

– Ну, это не самое плохое.

– Но ты работаешь, а я нет, – шмыгнул носом Володя.

– Сейчас работаю. Через неделю буду искать новый объём.

– Может, для меня что найдётся? – как на спасителя уставился он на меня.

– А ты сам?.. – смотрел я на беспомощного мужика. Но подумав, что у него есть дети, которых надо кормить, я сжалился: – Ладно, если что, позову.

– Только телефона у меня нет. С женой разошёлся, а на мобильный денег нет. Живу сейчас на квартире.

– Как же так? – вырвалось у меня.

– Понимаешь, с ней жить невозможно, – простонал он.

– А дети?.. – спросил я.

– Двое у меня. Сын и дочь. Остались с женой. Но что дети, когда жить с такой стервой невозможно?!

И он стал длинно что-то объяснять, но я его уже не слышал, не мог взять в толк, как можно бросить детей? В чем они виноваты?

Вспомнил, как в детстве ждали с работы отца. Особенно, когда начиналась метель. Он зачастую был в дороге за рулем старого бензовоза. Проходила неделя, иногда вторая, мы не знали – жив ли отец? Верили, что жив. Когда метель прекращалась, выходили на пригорок и до рези в глазах всматривались в белоснежную даль. Завидев чёрные силуэты машин, с радостными криками мчались наперегонки. И не было большего счастья, чем обнять отца и прижаться к его широкой могучей груди…

– А детям что? Вырастут. Мне бы только работу, – Костыль сидел передо мною со здоровыми ногами и руками.

Мне почему-то стало душно, я ослабил галстук, но воздуха не хватало. Этот огромный коричневый чемодан… Я не тащил чемодана, как тогда Костыль, а сидел в прохладном вагоне поезда, который уже сбавлял ход.

– Я оставлю адрес? Записать, правда, некуда, – засуетился Володя.

– Говори, я запомню.

Он назвал адрес, и я шагнул к дверям.

– Так ты не забудешь?! – прокричал он вслед.

– Не забуду, – соврал я и вышел из вагона.

Уже на выходе одна женщина нечаянно задела другую.

– Ты что, корова, не видишь куда идёшь? – с искаженным от злости лицом обернулась пострадавшая.

– А ты кобыла, ползёшь, как кляча, – парировала виновница.

– Ой, это ты, Оксана? – мгновенно заулыбалась женщина.

– Зина? – радостью заискрились глаза у второй.

Вспышка, щелчок – и другие люди… И не понять, какое из лиц их истинное. А может, это не лица, а маски? Успевай, меняй в выгодной тебе ситуации. Сколько же их, этих масок, и у Костыля?..

Поток людей вытолкнул меня на улицу, и я вдохнул полную грудь свежего воздуха. Начинался новый день…

        ВСТРЕЧА

Темные облака закрыли небо, и радовавший с утра солнцем день во второй половине превратился в серую вязкость, которая, обволакивая землю и проникая в лёгкие, создавала тяжесть дыхания. Казалось, вот-вот обрушится что-то страшное и невиданное, и поглотит всё вокруг. Но сначала робко, а потом смелее и смелее из черного плена начали вырываться пушистые снежинки. Чувство угнетения схлынуло, и на душе стало светло и радостно.

И как не радоваться? Сегодня юбилей! Родному институту семьдесят лет! На такую дату без всяких приглашений слетятся выпускники. И тех, кого давно не видел, можно будет крепко обнять…

Валерка неспешно шёл, а снежинки, кружась, ложились на голову и плечи, будто просились: “Покатай нас”. Изредка они касались лица, но не могли удержаться и, превращаясь в слезинки, скатывались по щекам. Наплывало чувство умиления, когда приходилось смахивать этот радостный плач.

В приподнятом настроении Валерка вошёл в институт.

– Сколько лет, сколько зим?! – вырвавшись из суетившейся толпы, бросился навстречу Колька Сальников и, обхватив Валерку, попытался приподнять, но не смог. – Здоров кабан, – выпустив из объятий, сделал шаг назад и глянул на Валерку снизу верх. – Центнера полтора-два… Солиден. Вон и живот отрастил. Не то что я, сухарь, кое-как шестьдесят семь набрал.

Валерка улыбнулся:

– Так я на шесть лет старше вас всех. Потому и здоровее. Но и тебя не сразу узнал. Полысел малость и снегом покрылся, – посмотрел он на взлохмаченные вокруг плеши волосы и подумал: “Профессиональный сленг”.

– Мне не быть таким, как ты. На профессорскую зарплату не разжиреешь.

– Бог с ней, с зарплатой. Не затем сюда пришли, – глядя на поджарого Николая, сказал Валерка, и они обнялись, как самые близкие люди.

– Ты проходи, наши там, у кафедры, в двести седьмой аудитории. А я здесь подежурю. Может, еще кто появится.

Валерка поднялся на второй этаж и увидел однокурсников, которые, забыв про возраст, по-детски бурно исходили эмоциями. А вот и Катька Иванова, такая же кнопка, бойко крутится, непрерывно тараторя то с одним, то с другим. Её пышная грудь, не одного пленившая в студенческие годы, стала ещё богаче, придавая малому телу неповторимый шик.

– Валера! Это ты? – радостно вытянув руки, бросилась она в объятия.

Валерка пошел нарасхват. Его со всех сторон терзали, он ощущал прикосновение нежных женских губ, грубые мужские руки. Слова, слова, слова…  Нет времени остановиться и поговорить с каждым, внимательно посмотреть на тех, с кем тридцать пять лет назад проводил самые прекрасные годы. Казалось, что этому кружению и жужжанию не будет конца, если бы не Колька Сальников:

– Похоже, больше никого не будет. Я на всякий случай оставил записку. Давайте в аудиторию. Столы накрыты, – сказал он и распахнул двери.

– Гляньте, табуретка! – воскликнул Вовка Кошелев. – С наших лет сохранилась.

Он схватил её и, пододвинув к столу, сел. Все смотрели на него с нескрываемой завистью, так как табуретка была единственным предметом мебели, оставшийся со студенческих лет…

Наполнены шампанским бокалы. Поднят первый тост, второй… Когда на лицах заиграл румянец, пришло то истинное настроение, к которому стремились. И пока ещё оно управляемо, Колька встал и на правах хозяина предложил:

– А теперь, друзья, прошу каждого рассказать о себе, о том, каких за эти годы он добился успехов…

Валерка знал, что Колька стал доктором технических наук. Нелегко ему это досталось. Днём преподавал, а потом до глубокой ночи в лаборатории пересыпал из ёмкости в ёмкость пыльный песок, пытаясь найти закономерность разрушения силосов от давления сыпучих при их истечении. Нашёл ли он закономерность? Наверное, нашёл, коль стал доктором. А вот и Катька. Она тоже стала величиной – зам директора банка. Правда, пришлось, имея мужа и ребёнка, по вечерам получать дополнительное образование. А вот и Генка Привалов. Хоть и спортивного телосложения, но чиновничью выправку не скроешь. Стал шишкой – заместителем главы районной администрации. Вон как гордо говорит о себе. Не отстаёт от других. Всем видом даёт знать, что не зря, мол, жизнь прожита…

– Твоя, Валер, очередь, – вывел его из раздумий Колька.

Два десятка лиц, с нетерпеливым напряжением повернулись к нему. Ведь Валерка выглядел не хуже других. Вдруг он достиг таких высот, которые им не снились?

– Что мне сказать? Я безработный. – Качнувшись на скрипучей табуретке, Вовка с грохотом упал, в аудитории наступила тишина. – Но я самый счастливый человек! – не заметив настроения однокурсников, продолжал Валерка. – У меня два внука и внучка! Я могу в любое время петь песни и когда захочу, читать стихи о любви! И читать столько, сколько хочется и когда хочется! Спасибо за внимание, – поблагодарил он и сел.

Никто не двигался. Валерка почувствовал: что-то не так. Может, сказал лишнее? Да нет, всё, как есть. Но почему у всех лица кислые? Молчание затягивалось. Чтобы разрешить ситуацию он налил в бокал водки и предложил:

– Давайте, друзья, выпьем за всех нас, – и опрокинул внутрь содержимое бокала. Закусывать не стал. Почему-то не хотелось.

Засуетились и другие, спешно наполняя бокалы, и выпивая с каким-то озлоблением. Праздничный настрой исчез. Появился базарный галдёж. Валерке расхотелось пить. Он сидел и молча наблюдал.

– Слышь, – подсел к нему захмелевший Сальников. Останки его шевелюры вздыбились. – Скажи, где ты деньги берёшь?

– Какие? – не понял Валерка.

– На которые живёшь.

– В тумбочке, – шутя, ответил ему.

Николай отодвинулся. Видно было: его что-то гложет.

А вот и Катька грудью навалилась на стол, будто захотела достать Валерку. Ее лицо покрылось пунцовыми пятнами. Зазвенел опрокинутый бокал, в воздухе повис запах пролитой водки.

– Все вы, мужики, – начала выплевывать она слова, – сволочи! – Валерка молчал. – Тунеядцы вы! Нам, бабам, приходится с утра до вечера вкалывать! И все для чего? Чтоб накормить семью! А вы уселись на наши женские шеи и не слазите! Сволочи вы!

– Я-то тут при чём? – удивился Валерка. Ему одному пришлось поднимать детей. Жена умерла молодой. А он дожил до пенсии.

– А при том! – взвизгнула Катька. – Все вы паразиты! Паразиты… –  выдохнула и начала медленно сползать со стола. Её губы мелко дрожали, на глаза навернулись слёзы.

            – Нет, скажи, где ты деньги берёшь? – наклонился к Валерке Колька.

            – Я же сказал: в тумбочке.

            – А кто их туда кладёт? Кто? Скажи, а?

            Валерка понял: Колька не шутит. Еще полчаса назад это был гордившийся собой человек, а сейчас превратился в жалкое существо.

            – Знаешь, как в том анекдоте, я туда их ложу.

            – А кто тебе их дает, чтоб ложить?

– В тумбочке беру.

– Где бы мне такую тумбочку взять, где бы взять… – бормоча, отстранился Колька.

            Неожиданно Валерка заметил, что другие на него смотрят так, будто он что-то украл. Стало душно. Требовался свежий воздух.

            – Простите меня. Мне пора. Всем до свидания, – сказал и направился к выходу.

            Возле гардероба услышал:

– Валера, подожди! – вниз по ступенькам спешил Генка. – Возьми пятьсот рублей, – догнав, протянул купюру. – Купишь хорошей водки и закуску. Моя “Волга” стоит у ворот. Скажешь, что я велел, довезёт бесплатно.

– Да, я сказал, что безработный. Но разве я сказал, что нищий? – отстранил он Генкину руку.

– Извини, – сконфузился тот. – Я об этом как-то не подумал…

Выйдя на крыльцо, Валерка вдохнул полную грудь свежего воздуха. “Много ли для счастья нужно”, – подумал он и, застегнув пальто, неспешно направился вдоль улицы.

А снег весело кружил, ложась и на малых и на старых, на высоких и на низких, не разбирая ни званий, ни положений, ни должностей.

БРИДЖИ

Наступил день открытия памятника погибшим воинам. Село бурлило. И как не бурлить, коль школьный учитель – Стриков Виктор Петрович стал скульптором. Это по его проекту местные мастера воздвигли монумент, а он на лицевой стороне вылепил воина с каской в руке, опершегося на колено и целующего знамя. По сторонам золотыми буквами написал: “Никто не забыт – ничто не забыто!” и “Вечная память воинам, погибшим на полях сражений!”

 Готовился к открытию памятника и Иван Мишустин. Повесив пиджак на спинку стула, смахнул щеткой пыль и начал бережно поправлять ордена. И, не заметил, как в дом вошел Колька Привалов, любитель работать языком и не прочь по случаю отметить любое “знаменательное” событие. 

– Шел я, дядь Вань, мимо и решил заглянуть на огонек, – попытался обратить он внимание.

– А, это ты? – приподняв голову, обернулся Иван. – Проходи, садись.

Колька, пододвинув к столу табуретку, сел.

– А где твоя половина? – начал осматриваться он. – Пора и на стол накрывать. Праздник же.

– Да-а… Ушла на минуту к соседке, уже полчаса как нет.

– Где это ты столько орденов набрал? – не зная с чего начать разговор, уставился Колька на пиджак.

– В разведке служил. С сорок первого по сорок пятый. “Языков” брал. Довелось и генерала в плен взять.

“Тоже мне, разведчик. От горшка три вершка. Вот если бы меня туда, другое бы дело”, – расправил Колька худощавые плечи. 

– Генерала, говоришь, брал? – с притворным любопытством спросил он.

– Было дело, – сказал Иван и, отложив щетку в сторону, сел на стул, с трудом переставляя ногу.

– Болит? – сострадательно спросил Колька.

– Всю ночь мучила. Осколок двинулся. Только под утро вышел.

– Хорошо хоть не вовнутрь, – сказал как-то украдкой и вдруг спросил, – ты его хоть обмыл?

– Обмыл и в стакан положил. Вон на окне стоит.

– В спирту его надо держать, чтобы не ржавел.

– Было бы что…

– Зря ты так, дядь Вань. Молодежь надо на примерах воспитывать. Твоему осколку в музее место.

– Скажешь тоже…

– А видел ли ты хоть в одном музее осколок из живого тела? А?! Не потому ли про войну забывать стали? Да и ордена ты свои не носишь. Скажи, за что, например, вот этот орден получил? – ткнул он в орден Красной Звезды.

– За штаны генеральские. Бриджами называются.

– Да ну?! – подозрительно прищурился Колька.

– Верь, не верь, – как бы угадывая его мысли, вздохнул Иван, – а я в тыл врага за ними ходил.

– Чтоб в тыл врага и за брызжами? Или как их там? – ухмыльнулся Колька. – Ты, дядь Вань, видать, уже с утра хлебнул!

– “Языка” надо было брать, а бриджи потом появились, – не обращая внимания на ехидство, продолжил Иван. – Мы в то время к Днепру вышли. Надо форсировать, а что за ним – неизвестно. Я командиром разведки был. За “языком” постоянно ходил. Вот и в этот раз послали. Хорошо, ночь цыганская выдалась. Осень. Снег уже пролетал. Вплавь через реку – вода ледяная. Остается по мосту. Подорвать-то его подорвали, а утопить не смогли. Лежит вроде как на плаву. Немцы по нему для острастки “поливают” и наши не отстают. Мы по-пластунски с трудом переползли.

– Вот, поди, натерпелись? – не скрывая удивления, качнул Колька головой.

– Было дело, как в первые дни войны. Скинут, бывало, немцы с самолета пустую бочку – та летит, свистит, аж жуть берет. Готов с головой в землю зарыться. А в этот раз пули шальные рикошетом от металла и с таким свистом, что кажется – через живот навылет. Но не то страшно. Страшно от своей пули погибнуть.

– Так как ты разберешь пулю, если погибнешь? Мертвому-то все равно.

– Это тебе все равно, а нам, фронтовикам не все равно. Придет “похоронка”, написано: “Погиб смертью храбрых”. А какой смертью храбрых, коль тебя свои убили? Кому такое хочется? –  начал выходить из себя Иван.

– Ладно горячиться, – видя, что задел за живое, начал успокаивать его Колька. – Откуда мне знать, если я не воевал? Ты лучше сядь, ногу побереги.

Иван опустился на стул. Немного помолчав, спокойно продолжил:

– Так вот, смотрим – тень в туалет мелькнула.

– Неужели немцы и туалеты за собой возили?

– Они елки рубили и пирамидой ставили. Выждали мы, когда он там… И раз – кляп в рот, руки за спину, и волоком через мост. Когда в блиндаж затащили, смотрим: генерал, а вместо бридж на нем подштанники. Полковник через переводчика: “Где бриджи?” А он: “В туалете”. Нас обратно за мост. Предупредили: если вернемся пустые, то под трибунал.

– Неужто за штаны? – вскинул Колька брови. – А впрочем, что за генерал без полной амуниции? А тут, вероятно, везти его надо к самому Сталину? “Язык” слишком уж важный.

– Не “язык”, а документы важные могли в карманах оказаться! Так вот, мы обратно по мосту ползем, а я молюсь.

– Так Бога-то нет.

– Вроде, как и нет, а молиться хочется. Вот так до конца войны с молитвой и дошел. И в этот раз молился: и за себя, и за ребят. Они же верят мне, как командиру. А через эту веру, смотришь, моя молитва до них дойдет. Пусть не слышат они, а она все равно дойдет. И, видать, дошла, коль не успели немцы хватиться генерала, и пуля ни в кого не попала. И бриджи на месте. За сучок зацепились. Сняли мы их – и обратно. Принесли. Полковник в карманы – а там бумага для туалета. Но орденами нас наградили. По сей день думаю, за что – за генерала или бриджи?

– Конечно, за генерала.

– Так, когда за бриджами ползли, мы страху больше натерпелись. Вот и думай теперь: за что?

– А впрочем, дядь Вань, генерала без штанов, не бывает, – уважительно похлопал его по плечу Колька. – А что же ты раньше наград своих на люди не показывал?

– Каждая награда – это не только подвиг, но и потерянные жизни, – влагой блеснули у Ивана глаза. – Смотришь на них, и погибшие друзья перед глазами…

– Видать оттого ты и на мероприятия не ходишь?

– Из-за “галочек” не хочу.

– А как же открытие памятника?

– Памятник – это память, а не “галочка”. Поэтому и достал ордена, чтобы вспомнить тех, кто погиб, да помянуть их.

– Тогда давай, дядь Вань, помянем, а то мне дальше бежать надо.

– Не могу, Николай.

– Да брось ты…

– Приду на открытие памятника, а погибшие друзья посмотрят и скажут: “Что же ты, Иван, пьяный пришел?”

– Так они же мертвые, – язвительно заметил Колька.

– Пусть их не видно, но пока память жива – живы и они! А вам только бы рюмку! “Иваны” – родства не помнящие! Да вас враг после этого голыми руками!.. И нечего тут брызгать! Вставай! Мне пора… – решительно сказал Иван и, накинув пиджак на плечи, твердым шагом направился на выход.

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *