Новосибирская областная общественная организация ветеранов-пенсионеров войны, труда, военной службы и правоохранительных органов (Областной совет ветеранов)

Общественно-информационный портал
13 апреля 2020 Просмотров: 214 Комментарии: 0
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд
Размер шрифта: AAAA

«ЭХО ВОЙНЫ» — НОВАЯ КНИГА СИБИРСКОГО ПИСАТЕЛЯ АЛЕКСАНДРА МИНЧЕНКОВА, ПОСВЯЩЁННАЯ 75-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ. ПРЕДЛАГАЕМ ВНИМАНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ ПОВЕСТЬ «ЛИХОЛЕТЬЕ» ИЗ ЭТОЙ КНИГИ

АНОНС

Готовится к выпуску очередная книга сибирского писателя Александра Минченкова — «Эхо войны», посвящённая 75-летию Победы над фашистской Германией.

Это повести и рассказы о подростках, участвовавших в боях против фашистов и хлебнувших горя в годы оккупации, основанные на реальных событиях, раскрывающие картину происходящего в трудное для страны время, переживания и горечь утрат, силу воли и духа людей, столкнувшихся с врагом.

Книга издаётся в рамках проекта «Великая  Победа гордость поколений» при содействии Фона поддержки социальных инициатив «Единство», Правительства Новосибирской области, мэрии города Новосибирска, депутатов: Законодательного собрания НСО — В. П. Ильенко и Совета депутатов города Новосибирска — И. Н. Титаренко, Д. Г. Курбатова и рассчитана на широкий круг читателей.  

На обложке книги представлен фрагмент картины «В освобождённом селе» Народного художника России Вениамина Карповича Чебанова.

Кратко об авторе

 

Александр Михайлович МИНЧЕНКОВ родился 15.04.1949 года в Смоленской области. Трудовая деятельность прошла на  Севере в золотодобывающем предприятии «Лензолото». Работал маркшейдером на приисках, на инженерно-технических и руководящих должностях в управлении предприятия. Издал художественные книги: «Тяжкое золото», «Ветхое дупло», «Случай в тайге», «Остров детства», «Настя и инопланетяне», «Забвению не подлежит», «Дни войны», «В сетях лукавого», «В дебрях урмана», «Тайны угрюмых сопок», «Как служилось, солдат?». Публиковался в газетах «Ленский Шахтёр», «Советская Сибирь», литературных журналах «Сибирские огни», «Новосибирск», в сборниках прозы сибирских писателей «Век ХХ — век ХХI» и разных московских и новосибирских изданиях. Книги автора неоднократно переиздавались и в продаже по России и за рубежом.

Одна из повестей книги «Эхо войны» — «Лихолетье» автором наряду с другими работами представлена на Сибирский литературный конкурс имени Геннадия Карпунина.

ЛИХОЛЕТЬЕ

Повесть

Есть на земле российской город Белый. Стоит он с давних времён, и его окружают горы, озёра, речка Обша, красота обширной окрестности, и люди прошлых столетий посчитали всё это привлекательным. Что и послужило в выборе места для строительства города. Нашествие врагов тому были причиной, вот и вынудило славян соорудить крепость. И возвели. Да величавую цитадель, и возвысилась она на большом холме у Обши. 

Вокруг города-крепости рвы, берега озера и реки, забор из столбов дубовых. Неприступна! Первый бой приняла она от польского короля Сигизмунда. Подступил король со своим войском к городу. Бился, бился, только посад сжёг, а крепость так и не одолел. И множество набегов после этого свершалось недругами, но держали осаду бельчане, ни разу не сдались. Но спустя чуть боле столетия вновь пришли враги — польско-литовские войска, и осада крепости длилась четыре месяца!

А спустя десять лет оказалась под войском Дмитрия Пожарского. Но битвы и осады продолжались. Смоленская война сотрясала Белый и бельские земли. Героическая оборона гарнизона русских войск сказалась на благополучной судьбе крепости и мире. В 1564 году город Белый вошёл в состав Русского государства.

И кто знал в те времена, что через 377 лет Белый окажется в котле страшной и продолжительной войны, затеянной гитлеровской Германией.

Но вернёмся от начала этого ужаса назад этак на шесть десятков лет. И окунёмся в то время, когда многие люди устраивали своё бытие, не ведая, какая судьба их ждёт впереди.

Жили в одном местечке-поселении, затерявшемся в Смоленской губернии, Антон и Дарья. Молодые, работящие, в разных семьях рожденные, из разных домов. Но трудились они у одного купца — батрачили. Даром хлеб не ели, с утра до вечера в поле, да по хозяйству ему помогали.

Купец доволен — работники трудолюбивые, по характеру покладистые, во всём слажены. Думал: «Как бы сделать так, чтобы они не ушли со двора? Чтоб прикипели к этому месту, всегда рядом были. Ведь польза от них большая, и не прихотливые они люди, не сыскать таких во всём белом свете».

И вот как-то купец говорит им:

— Вы оба молодые, душевные, вам и жить бы вместе надобно. Не дело так коротать, жизнь-то движется. Давайте-ка женитесь и вместе душа в душу на долгие годы.

— Мы и до ваших речей приглянулись друг дружке. Но где жить-то? Нет ни у меня, ни у Дарьи своего угла — промолвил Антон.

— Во-от, — протянул купец, — а посему даю вам участок, что в моём земельном отводе за озером имеется. Место сухое, не зря и хутор наш название носит — Сухое. Дом поставите, дети пойдут, по усадьбе будет, кому бегать, помощников себе вырастите, да и мои хлопоты без внимания не оставите. Вон сколь изб стоит, никто гнёзд своих не покидает, живут!

Что сказать, рады молодые такому разговору. Нельзя отказываться, где ж такое ещё предложат. Согласились.

Чрез церковные бумаги стала Дарья Григорьевна под мужа фамилией Козловой. А Антон Викентьевич для неё мужем.

И построили они дом. Большой дом, просторный — детей-то размечтались заиметь несколько, так чтоб места всем хватало.

И пошли дети один за другим. Пять сыновей и две дочери уже в доме проживало. Девять членов семьи, и все во здравии, а труд во благо каждому.

А выросли, так не последними людьми стали.

Старший сын — Максим в райкоме партии города Белый, там же и Иван, но в райкоме комсомола, Пётр учился в Бресте в школе полковых комиссаров, Михаил в советских органах, а Никанор заведующим фермой. Сёстры — Ольга и Мария тоже определились.

Братья поженились, сёстры вышли замуж, и пошла у каждого своя жизнь.

Никанор в жёны взял девушку из соседней деревни — Прасковью Воробьёву. Приглянулась она ему — привлекательная, а главное — сложа руки не сидит. Вообще надо сказать, в хуторах, что вокруг деревни Бокачово, как и по всей бельской земле, люди в трудах повседневных, в заботах мирских. «Как поработаешь, так и полопаешь», — говорили многие.

 Первым ребёнком у Никанора с Прасковьей родилась дочь Нина, а через два года вторая дочь — Екатерина, недоношенной появилась на свет, слабенькой, но выходили. Через два года ещё одна дочь — Раиса.

Никанор говорил: «Всё девки, да девки. Когда ж сына родим?» Прасковья отвечала: «Бог даст и родим». Зимой в октябре 1940 года вновь и зачала. А Никанор своё: «Ну, теперь точно сын будет!» Прасковья на то ничего не ответила, а лишь глянула на мужа и улыбнулась.

Встретили Новый 1941 год. А весна пришла и вся в делах и хлопотах пролетела. Детей на ноги поднимали, мечтали, чтоб хорошо учились и специальности по душе приобрели. И сталось бы так, как думалось Никанору и Прасковье, которой вот-вот время рожать настало.

Кате исполнилось четыре года, младшей Рае — два, старшей сестрёнке Нине — шесть лет. А родившемуся Ване  всего-то два месяца. А как радовался Никанор появлению ребёнка на белый свет: «Сын родился! Наследник!» А тётя сказала, когда Прасковья дитя принесла: «Вам Тобик мальчика в корзине принёс». Тобик — это такая собака у Козловых была. Катя бегала по дому и восторженно кричала:

— Мальчик! Братишка у меня есть!

А отец подхватил её на руки и восхищался:

— Конечно, мальчик! Мужик вырастет!

Но 22 июня 1941 года страшная весть облетела все деревни, заглянула в каждую избу — напала Германия на страну. Словно единой волной всколыхнулись люди тревогой: что ж теперь будет?! А враг вероломно уже шагал по родной земле. Да так катился, что и часть деревень в районе оказались в оккупации. Мужиков-то загодя всех призвали в военкомат, а там уж отправляли на фронт.

А в городе Белый, как началась война, в воскресный день с раннего утра шла бойкая торговля на Базарной площади. Но тут по радио объявили беду, так люди сразу по домам кинулись, воздух, которым дышали, стал как будто горчить, от него пахнуло тревогой.

Райком партии немедля собрал партийный актив. Всех коммунистов направили по населённым пунктам с агитацией и разъяснениями о срочной мобилизации для защиты страны. Выступали в коллективах Белого и на хуторах и братья Козловы.

Городской комиссариат вызывал военнообязанных повестками и нарочным. Сотнями люди шли и сами записывались добровольцами. В три дня была организована Бельская стрелковая дивизия. В её состав вошли в основном коммунисты и комсомольцы, среди них Антон Викентьевич Козлов и его сыновья: Иван, Максим, Михаил, Пётр и Никанор.

В городе Белый для связи с партизанским отрядом от подпольного райкома партии оставили двоюродную Катину сестру Зинаиду. Она была гораздо старше и училась в Учительском институте. Оставлена не одна, а с двумя ребятами комсомольцами, её однокурсниками. Она, как и многие другие комсомольцы, рвалась на передовую, видела институтских ребят, уходивших на фронт. Зине и двум ребятам пояснили: это важный, ответственный участок оказания помощи Красной армии в трудное военное время.

А фронт продвигался быстро, фашисты подминали под себя населённые пункты, захватывали города и деревни. Началась срочная эвакуация производств и оборудования из города Белый, из деревень угоняли трактора и скот. Сухово, Васнево и другие деревни остались без коров. А с запада потянулись первые беженцы из Белоруссии. Но и появлялись диверсанты и дезертиры. Если первые совершали диверсии, то вторые сеяли панику среди населения. Срочно создали вооружённый отряд для борьбы с теми и другими.

Никанору и всем его братьям тоже пришли повестки, и отцу — Антону Викентьевичу. Так что и о них военный комиссариат не забыл.

Прежде чем покинуть Сухое, собрал Антон Викентьевич сыновей и промолвил: «Мы с вами коммунисты, а раз враг пришёл, так нам в стороне никак нельзя быть, Отечество защищать ноне потребно. Наш род Козловых никогда ни пред кем на коленях не стоял, а посему и нам не пристало.  Зверствует фашист, и шею свернуть ему надобно! За правое дело пойдём воевать…»

Немцы свирепствовали во всех населённых пунктах. Сухово не было исключением. Здесь горели хата за хатой, и в первую очередь тех хозяев, которые ушли на фронт или в партизаны. Первым сгорел дом Козловых — все коммунисты. Горели по доносу предателей, знавших, где и чьи дома.

Бельская битва, наверное, была самая горестная и страшная, начавшаяся с середины июля и длившаяся по октябрь 1941 года, и продолжавшаяся на бельской земле пятьсот двадцать два дня! О чём местные жители познают потом, а сейчас…

Линия обороны проходила у деревни Чёрный ручей и по Свитскому мху. Ожесточённые схватки, бомбардировки, артиллерийская канонада, невероятное и упорное сопротивление, битва за каждую пядь земли.

Но вначале октября немцы прорвали оборону и уже девятнадцатого числа оккупировали город. Он был разрушен наполовину.

До хутора долетела новость: 4 октября у деревни Васнево, это так близко, где проживали Козловы, геройски погиб некий Иван Королёв. Новость эту принесла соседка, она намедни побывала там и испытала на себе с родными ужас увиденной картины.

Помогала я родне, что живут в Васнево, собраться к эвакуации, да так и не тронулись с места. С самого утра немецкие самолёты стали летать прямиком на город, а со стороны Белого только и слышны взрывы да уханье снарядов, — рассказывала женщина. — Только запрягли лошадь, а тут и немцы на машинах и мотоциклах объявились. Орут по-своему, кто гогочет, кто возмущается, автоматами размахивают.  Какая тут эвакуация, все колхозники толпой стоят и ни с места, думаем: что ж дальше будет? А немцы вышагивают гоголем, вроде теперь они тут хозяева. И вдруг все вздрогнули. Из зарослей садов как застучит пулемёт, да как начали немцы замертво ложиться, мы все бегом в овраг, чтоб под пули не попасть. А пулемёт, словно молотилка наша колхозная стрекочет, а немцы залегли, и давай по пулемётчику стрелять. Не видели, но слышали, как долго их крошил, всё места менял, то оттуда бьёт, то с другой стороны. И так почти до вечера не могли его одолеть. Ну, думаем, это ж надо герой какой — один против роты цельной! А немец звереет, видать, он им проехать к городу шибко помехой стал. А потом они как гурьбой навалились стрельбой из автоматов, гранату кинули, и ранили смельчака нашего. Но и всё ж не сдавался, до последнего бился, а опосля и замолк от ран, но перебил окаянных много, чтоб им на том свете гореть. Немцы уехали,  а нам не терпится глянуть, что там за оврагом в колхозном саду. А боимся, вдруг какой немец в засаде. А они нескольких оставили. Так мальчишки деревенские, тех же не удержишь, так сбегали, вернулись и рассказывают: пулемёт лежит, кругом гильзы стреляные, а  чуть далее боец лежит, весь пулями пробитый, в крови. Мы и поведали сельчанам, так вечером украдкой многие побывали там. Вот уж человек смелый и отчаянный был какой, не боялся смерти и положил этих гадов дюжины две, не меньше, а сам ушёл из жизни, истинно герой…

Хуторяне слушали женщину, качали головами, крестились, представляя, как солдат с фашистами бился, и про своих родных думали: как они там, на фронте, как с немцами воюют, поди, как этот боец?

Бабушка Дарья тоже охала, ахала и всё про сыновей думала, за Антона Викентьевича переживала и на свой дом поглядывала. Какой там дом…

От дома остались головёшки и труба от печи, как впрочем так почти весь хутор теперь выглядел. Люди бежали, кто куда подальше и спрятаться от немцев. Многие в деревню Васнево, другие в иные хутора, лишь бы уберечься.

Куда деваться Прасковье с детьми, а на руках ещё и малой ребенок? «Боже мой, кругом война, немцы проклятые. Где жить?..» — сетовала Прасковья.

Сухово стояло через речку от деревни Васнево, а рядом был хутор Улыново. Здесь когда-то жил прадед, туда и отправилась Прасковья. На руках малыш, на плечах котомка, а за ней, словно утята, шагают дети.

Пришли. Дом большой, на две половины — пятистенка. Глубокий просторный погреб-подвал, есть, где укрыться от бомбёжек и от немцев. Но оказались здесь они не одни, ещё люди, много людей ютилось. Да где там спрячешься от немцев, коль они всюду, а от бомб и снарядов спасало.

А тут ещё беда другая нагрянула — тиф. И косило народ без разбора.

Заболели тифом и Козловы. Но, к счастью, не все: кроме бабушки Даши, тёти Маруси и Катиной сестры Нины. Они-то и ухаживали за больными, лечили, чем знали, переживали за родных, ночей не спали.

Благо корова приблудилась, так молоком отпаивали и сыты стали. Не иначе Господь прислал.

Один немец повадился ходить до Козловых. Молодой, рослый, чисто выбритый, всё в чёрной фуражке с кокардой. Приходил каждый день и бабу Дарью донимал:

— Мамка млеко, яйки давай!

Приходилось делиться, куда деваться, иначе житья не даст, а того хуже рассерчает и стрелять вздумает.

Днём немец приходил, а ночью тайком кто из партизан за молоком и хлебом — в лесах есть нечего, а народу много, вот по деревням и просили.

Надоел бабе Дарье немец, опротивел, и как-то сказала ему:

— Видишь, у нас все тифом болеют, забирай корову и уходи.

Немец понял, о чём ему толкуют, испугался страшной болезни, забрал корову и увёл её. Больше они немца не видели, не приходил. Коровы же на хуторе не стало, нет молока ни взрослым, ни детям, ни в ком здоровье дышало, ни больным.

Немцы стояли в трёх километрах от хутора в деревне Липки, это за церковью. Оттуда постоянно слышались автоматные очереди — фашисты стреляли по лесам, где прятались партизаны, уж больно донимали они их.

Ночью иной раз кто-либо из лесу приходил в хутор, заглядывали и к Козловым. Бабушка понимала: помогать надо, но ведь и сами впроголодь. Так что хлеб припрятывала, чтоб семейству выжить, подкладывала хлеб под подушки детям и дочке Прасковье. Вот так и выживали под страхом и гнётом. Боялись расправы немцев, коли узнают, партизанам способствуют, так тут пощады не жди.

Гитлеровцы теснили войска Красной армии.  Приграничные бои уже к 8 июля привели к окружению Западного фронта. Роты и батальоны дивизии частично были разгромлены, многие бойцы и их командиры ушли в партизаны, часть попали в плен, были и дезертиры. Ужасная картина предстала пред глазами жителей.

Бельская земля и люди приняли на себя невероятно-горестные испытания — их ожидали почти полтора года день и нощно терпение бед и лишений, но пока они об этом не знали. Взрывы снарядов и бомб, миномётная и автоматная стрельба, дым и копоть, убитые и раненые, стоны, кровь и слёзы превратили жизнь в ад. Да, с приходом фашистов людские судьбы ломались, никто не знал, что с ними случится через день, час, минуту и выживут ли, увидятся ли с близкими, ушедшими на фронт.

Бомбёжки, канонада, стрельба каждый день и на дню по несколько раз. Прятались в погребах люди скопом, тряслись от страха.

Как-то однажды Катя стала свидетелем случая, ранившего её детскую душу. Одна из мам с двумя детьми сидела, а к ней прижимались её двое детей. Малыш, что был на её руках, проголодался и просил еду, заплакал. Впопыхах никто не успел прихватить с собой хлеба. Сестрёнка малыша вылезла из укрытия, взяла в руки нож и хлеб и только отрезала ломоть, как осколок от снаряда прошил её тело, тут же  замертво и упала. Мать вылезла с ребёнком и, увидев безжизненную дочь, спрятала малыша на кровати за перину, горестно разрыдалась, обхватив голову руками. А тут очередной осколок и через перину убил ребёнка. Белугой ревела мать — в одночасье лишилась детей. Вмиг поседела и на десяток лет постарела. Эта ужасная картина пронзила увиденным каждого, кто находился в доме…

Сколь прожили в таком положении ни баба Дарья, которую дети называли всегда баба Даша, ни тётка Мария с Прасковьей, ни дети не ведали, время, будто остановилось и замерло на оккупированной немцами земле.

Зима опустилась на бельскую землю.

В один из наступивших дней немцы спозаранку принялись сгонять женщин и детей со всех ближайших деревень и хуторов, оно и в преклонном возрасте попадали, не трогали только престарелых и больных, всех остальных гнали из Улыново, Липки, Васнево, Бокачово. Прасковья из криков поняла — гитлеровцы народ готовят к отправке в Германию.

«Да что ж это такое, тут от извергов покоя нет, а на чужбине так и вовсе замучают. Плен, не иначе, принудят к работам тамошним, и волком завоем. Коль в оккупации, знать в рабство, и попадём…» — сокрушалась Прасковья со слезами на глазах, глядя на происходящее. Прижимала к себе старшеньких детей и научившегося ползать и пытавшегося ходить ножками Ванечку.

Народ погрузили в товарные вагоны. Эшелон тронулся и пошёл в сторону станции Нелидово. Плач, рыдания, вопли и слёзы заглушали стук колёс.

Ваня куксился, был голоден и протягивал ручонки, просил у рядом примостившихся людей еды, но все прятали кусочки — своих бы детей накормить, не дать умереть.

Через несколько часов над головой послышался гул моторов. В небе завязался воздушный бой между немецкими и советскими самолётами. Не было понятно, кто сбрасывал бомбы, но часть из них падали и взрывались у вагонов, а паровоз разбило прямым попаданием. В панике люди кинулись кто куда, лишь бы спрятаться, лишь бы уцелеть.

А когда разом всё стихло, Прасковья в ужасе принялась искать детей. Кругом убитые, раненые, но среди них их не нашла. Нина была недалеко, к вечеру обнаружила Катю, а младшая — Рая нашлась через неделю. Семь дней Прасковья не находила себе места, душа разрывалась от несчастья, не спала ночами, прижимая к себе Ванюшку, а он часто плакал.

Всех оставшихся в живых немцы собрали и погнали в пересылочный пункт. Если кто пытался скрыться, настигала пуля, а гитлеровцы, потрясая оружием, угрожали — кто ещё побежит, ждёт та же участь. И люди в страхе толпились, а потом пошли длинной вереницей, угрюмой и убитые горем.

Катя возненавидела немцев за то, что они пришли на советскую землю, убивают людей и разрушают дома, жгут деревни, спалили и их дом, и теперь они остались без крова, их хотят угнать в свою страну, и не обращают внимания на детей, плачущих от страха и голода.

Глядя на всё это, она назвала немца каким-то плохим словом. Благо немец не знал русский язык, а потому лишь буркнул и грозно глянул на неё. Прасковья тут же Катю оборвала и наказала больше никогда не произносить такие слова — дочка не осознавала их значение, а мать испугалась за её жизнь — как бы фашист в гневе не сделал чего дурного.   

Прибыли на пересыльный пункт, народу тьма. Шум, крики и плач. И вдруг среди беженцев, что пригнали из ближних деревень, Прасковья увидела женщину, она катила саночки, в них сидел закутанный ребёнок. Она подбежала и сразу признала в нём дочку и закричала от нахлынувшей радости:

— Рая! Раечка! Жива, милая моя, да где ж ты была столь времени?!

Женщина глянула на Прасковью и промолвила:

— Ну, слава Богу, мать нашлась, а то думала девчушка сирота несчастная. Вот на санки, да с собой повезла, не пропадать же в деревне пустой.

Прасковья плакала от радости и благодарила женщину, а успокоившись, принялась расспрашивать дочурку: где была столь дней, как выживала?

И Рая рассказала:

— Спала где-то под лавкой вместе с собакой. С ней мне было тепло, только кушать хотелось шибко. Кто-то давал по кусочку, а есть всё равно хотелось…

Из пересыльного пункта на организованных немцами подводах люди тронулись в путь. Обоз вытянулся и словно гигантская длиннющая серая змея петлял по дороге. Кругом снег, порой завывал ветер, лошади тяжело тащили свою ношу.

На пути встала река, и головная часть обоза пошла по ледовой переправе. И тут внезапно открылась стрельба, то были партизаны, пытавшиеся отбить обоз от врага, не допустить угона жителей в Германию.

Немецкий конвой принялся отстреливаться. Без разбору они сыпали автоматными очередями, бросали гранаты. Обоз нарушил свою цепочку, лошади растаскивали телеги, а люди, кто оказался на льду, шарахались и сломя голову бросались к берегу. Пугало и то, что подоспевшая немецкая часть открыла огонь не только из автоматов, но из миномёта, и лёд крошился, падали люди. Партизаны вынуждены были отступить и углубиться в лес, иначе могли погибнуть жители, попавшие в перекрёстный огонь. Это уже был не обоз, а взбесившиеся с телегами лошади, они метались, пока не прекратилась стрельба.

Немцы кричали, грозились расстрелять каждого, кто кинется бежать.

Прасковья упала на лёд и ушиблась, ушибся и Ваня. Он плакал, держался ручонкой за колено, то ли вывихнул, то ли ушиб оказался сильно болезненным, и это приносило ему нестерпимую боль.

Прасковья и баба Дарья потеряли ориентиры, где они, а только знали, что окунулись в ещё более тягостную несносную жизнь. А дело происходило уже на границе с Белоруссией, в Гомельской области. Пригнали в какую-то деревню. Местные жители никого из беженцев принимать не желали — закрывали ворота, двери, поглядывали из окон, а то и вовсе не показывались.

Но всё же одна хозяйка смилостивилась над матерью и её детьми, коими оказалась Прасковья с ребятишками и бабушка. Впустили переночевать, не более.

И в эту ночь Вани не стало. Или от голода, или какой болезни, а может от сильного удара об лёд, промучившись, он так и не проснулся. Прасковья рыдала, плакали и дети. Похоронила Прасковья свою кровиночку, а от горя ещё боле осунулась. А дальше жить надо — дети, кому они нужны окромя самой, да бабушки. Катя часто приходила на кладбище. Присядет у могилки, поплачет, нет теперь братика, лежит в земле, и ему там так холодно, поёжится, сбросит детскую слезу и возвращалась до хаты.

А голод по пятам ходил, словно волк, ни на шаг не отступал, впроголодь и жили.

Помогала тётя Мария. Она нашлась гораздо позже, и не знали что с ней, то ли погибла, то ли без вести пропала после бомбёжки, а тут на тебе — объявилась!

 Она устроилась посудомойкой в полицейскую столовую, однако, за работу мало что давали, приговаривали: «Скажи спасибо, что при деле, и в Германию тебя и родственников не отправили». Этим и успокаивали себя Козловы.

Иной раз приносила тётя Мария очистки из-под картошки, радовались им. Помоют и сварят суп, пустой получался — баланда, но всё ж выживать помогала.

Катя разболелась сильно, да так что с постели не вставала, ослабла и чуть дышала, жила на последнем вздыхании. А голод наседал, и просвету не видно. Спасти её могло только чудо, да где его взять, иль какой волшебник возьмётся за такое дело?

Тётя взмолилась пред начальством:

— Господин комендант, смилуйтесь, ну хоть подайте Христа ради чего поесть, племянницу малую накормить. Умирает с голоду, душа разрывается, глядючи… —  и разрыдалась.

Комендант отрезал кусочек хлеба величиной со спичечный коробок и такой же кусочек свиного сала. Подал и сказал:

— Всё, больше не проси. Много тут вас, на всех не напасёшься.

Как же все воспрянули духом, когда Катя выздоровела. Кусочков хлеба и сала хватило, чтоб Катя поднялась и от неё отступила смерть. Вот оно чудо — а еды всего-то на два прикуса.

 

Шёл 1943 год. Год страшных потрясений — продолжались бои. Линия фронта проходила от города Белый до города Великие Луки, Смоленск был в пекле военных действий. Советские войска шли к Днепру, Витебску, держа направление на Минск. Канонада орудий и разрывы снарядов днём и ночью слышались за многие вёрсты. Часто пролетали над деревней самолёты, то были немецкие и советские. Самолёты разные: и истребители и бомбардировщики, и они ревели моторами, вселяя ужас — огрызались пушками или сбрасывали бомбы.

Прасковья и не ведала, что мужа Никанора на фронте ранило. Откуда было знать — родную деревню давно покинули, куда писать ему было? Некуда.

Никанор попал в госпиталь, а как поставили на ноги, для фронта стал негожим, привязалась ещё одна болезнь с лёгкими, вот и комиссовали.

В августе он и поехал прямиком в родные места. Спешил. Да только пепелище встретило его там — Сухое вымерло, людей не видать, родных нет, одни печные трубы стоят. Поник головой, закручинился. Пошёл до деревни Васнево, тут и поселился, в надежде, мол, всё одно объявятся мои, вернутся в гнездо родное. Спрашивал, писал запросы, но ответы шли долго, и были неутешительными. 

Наступил и следующий — 1944-й. А голод, где маялись Козловы, наседал. Питались чем придётся, где кто что подаст, тем и довольствовались, лишь бы дать желудку на время угомониться.   

Бабушка Дарья над всеми словно курица с цыплятами, терпела сообща беды и невзгоды, страдала, глядя на невестку и детвору, чем могла, помогала. Пошла она однажды в деревню Варушки просить милостыню. Незнакомая женщина остановила её и говорит:

— Постойте, вы местная?

— Нет, не здешние мы, с других мест оказались тут, — ответила Баба Даша и хотела было проследовать дальше, но женщина продолжала:

— А у вас есть сын?

— Был… — тяжко вздохнула старушка. — Да война забрала, будь она вместе с Гитлером проклята.

—  В нашей деревне был русский солдат очень похожий на вас, ну копия просто.

Баба Дарья подняла глаза и в них засветилась искорка, но тут же погасла — сын Максим погиб в июле 1941 года, и это она знала, хотя и похоронку не получала. Попал в плен и его расстреляли. Да, он сильно походил на неё, даже очень, оттого женщина и признала в ней сходство с её сыном. А про Петра узнала гораздо позже — погиб сынок в 1943 году на Ленинградском фронте.

А между тем Никанору не жилось, мучился и от недуга и от неизвестности, где жена с детьми? Шибко тяготило его: не угнали ли в Германию? Наслышан был — много народу оказалось на чужбине в рабстве и в концлагерях. И думы ещё боле душу терзали. Но прослышал от местных сторожилов о судьбе того эшелона и обоза, как всё произошло и где могли оказаться люди. Решил активней искать Прасковью с детьми — все округи начал обхаживать.

Благо выяснил, что в Бокачово, оказывается, живёт сестра Прасковьи, туда и побрёл. Повезло — знала она, где его семья. Благодаря ей и удалось отыскать их. Через три месяца увиделись, обнимались, говорили разговоры, да разве всё перескажешь. А про сына узнал, что не стало малыша, так весьма опечалился, и слезу мужскую показал — сильно убивался.

Надумал Никанор хату справить, не дело по чужим домам скитаться. Но не вышло, как задумал — недолго семье радовался — ушёл Никанор Антонович преждевременно из жизни. Похоронила его Прасковья на Головеньском кладбище, это недалече от деревни Васнево и стала жить с детьми и бабушкой, у кого придётся. А тут и тётя Мария сюда приехала.

Вот тут баба Даша и скомандовала: а ну все на Сухово, и построим там землянку на первое время, хватит по чужим дворам скитаться! Пришли на пепелище — и за работу. Все сообща и вырыли большущую ямину, накатили сверху брёвна, засыпали, заложили дерном, дверь навешали, печку поставили с трубой наружу, а в нутро на полы, где спать натаскали соломы. Таким образом, устроили для житья землянку и поселились. Ютились, как могли, а куда деваться? Зато никому и ничем не обязаны.

Как-то заглянула к ним женщина на вид за тридцать лет, на самом деле ей было двадцать шесть. Это при разговоре она пояснила Козловым — война ей след тяжкий оставила. С дороги утомилась, а дело к ночи, вот и попросилась переночевать. Тесно, но как отказать, коли самим не сладко приходилось, знали, каково на улице ночь коротать.

Женщину звали Зоя, а проживала в деревне Самсоновка, где-то за Бокачово. Сидели, горевали о жизни, а она и поведала о бедах своих. Как война началась, мужа сразу на фронт забрали. Осталась с двумя детьми, сыну два годика, а дочурке четыре месяца. Тяжко стало, нашла старушку, чтоб за детьми присматривала, сама работала, где и кем придётся, лишь бы на кусок хлеба заработать. А белорукавников человек несколько в деревне стало, это те, что к немцам на службу подались, с белыми повязками на рукавах, чтоб приметны были. Злобные черти, иные похлеще немцев будут, ни стыда ни совести, с винтовками вышагивали, да чего там говорить — предатели. Ох и возненавидела я их. И как-то обругала двоих, а женщины меня остановили, мол, ты чего творишь, пальнут по тебе — и дети сиротами останутся. Молчи и терпи. Остепенилась, затихла. Но как-то зашёл в хату один белорукавник и потребовал отдать ему все валенки, особо новые просил, а их попрятала. Немцы видите ли, замерзают. Нет, говорю, валенок, и катись отсюда, и накричала на него, и обозвала обидными словами. Ох, как он рассерчал: «Застрелю! Повешу!» — кричит. А я напугалась: «Ну, всё, убьёт, а сама на детей гляжу. Но не убил, а намерения имел. Его жена спасла меня, доброй души человек, не то, что её муж. Упросила его не применять ко мне смерть, мол, дети малые. Она потом пришла и предупредила меня: спасла тебя, но больше не обзывай мужа, он злобный, в другой раз не смогу помочь, не дай Бог стрельнёт. Отблагодарила её, а сама думаю: как жить-то?

А тут опять вскоре случай, чуть жизни не лишилась. Вот живу, а меня вроде как смерть ищет, не знаю, может характер такой — фашистов терпеть нет силушки. Пришёл в хату наш солдат, перешагнул порог и есть попросил, а сам еле на ногах стоит от усталости. Я ему: да ты что, уходи, немцы заявятся, тебя и меня с детьми поубивают. А он всё одно присел, гранату на стол положил, и пока кусочек хлеба припрятанный доставала, он уснул на лавке. А тут соседка мимо бежит и в окно кричит: «Зоя, немцы идут!»  Всполошилась я и давай будить служивого, тормошу и кричу: «Немцы идут!» Он вскочил — и бежать, а гранату впопыхах забыл. Смотрю я на эту гранату —  и страх по всему телу загулял, сердце где-то в животе спряталось. Ну, думаю, немец зайдёт — и конец пришёл. А два немца и вправду на порог, и как увидели гранату, сразу и заорали в один голос на меня: Партизан! Я чуть не в обморок, и давай объяснять, мол, только пред вами солдат заходил, попросил еды, знать его не знаю, откуда он не ведаю, не губите меня, дети малые без матери останутся. А как услыхал, что вы идёте вот и сиганул с хаты. Поверили гады, в покое оставили, но цельную неделю всё караулили меня белорукавники, а я ночи не спала. 

Баба Даша, тётя Мария, Прасковья и дети сидели и слушали женщину затаив дыхание, а сами всё думали про свои мытарства. Дарья вспомнила мужа — Антона Викентьевича, убитого немцами. Вёз он на подводе с одним мужиком  продукты партизанам, доехали до условленного места — землянка средь леса. Сгрузили продукты, сели передохнуть, зная, вот-вот кто-то появится из партизан. Напарник вышел наружу и тут заметил двух немцев и крикнул:

— Засада! — и бежать.

Дед Антон заметался в землянке, и хотел было уже выскочить, но в это самое время ворвался фашист и застрелил деда, и он так и остался лежать в этой землянке. Напарника же ранили в ногу, ему удалось скрыться среди зарослей, с трудом добрался до партизан и рассказал, что произошло. Отняли у мужика ногу по колено, но остался жив. 

Вскоре Прасковья узнала о судьбе двоюродной сестры Зины, оставленной райкомом для подпольной работы. В 1942 году ей было восемнадцать лет, при выполнении очередного задания её схватили гитлеровцы. Мучили, хотели выявить подпольную организацию, выяснить связь с партизанами и где они скрываются. Ничего не добившись от девушки, её расстреляли.

Двое же ребят-соратников узнали, кто предал Зину. Им оказался их же однокурсник Учительского института. Он работал на грузовой автомашине, возил немцам продукты из Белого в Бокачово. Подкараулили предателя, когда тот собрался выехать в город. Подошли, заставили сесть в кабину, а сами сели с обеих сторон и он оказался меж ними. Понять ничего не может, но догадывается: Что-то не так. Неужели узнали о доносах? А убежать уже никак невозможно — зажали. Один подпольщик за рулём, второй с другого боку. Поехали. Дорога шла мимо церкви, а там далее крутой спуск, крутизна. Доехали до обрыва и крикнули предателю:

— Ну, держись сволочь! Это тебе за Зину! — рулём машину направили к обрыву и выпрыгнули разом из кабины. Машина полетела вниз, кувыркалась, кувыркался в ней и предатель. У подножья обрыва он и нашёл свою смерть.

Немцы обнаружили машину и труп, но на партизан не подумали, отнесли на невнимательность водителя или на неисправность ходовой части.

Деревни, что не были спалены немцами, начали возвращаться к жизни, а где пепелища, там люди строили хаты новые.

Перебрались из своей землянки в Васнево баба Даша, тётя Мария и Прасковья с ребятнёй. А здесь кругом поля и земля плодородная. Под хлеба стали пахать, вот только трактора натыкались частенько на тела погибших. Народ останки хоронил на месте сгоревшей деревни Плоское. Это была поистине братская могила.

Катя пошла в школу в одно время с Ниной, хотя меньше её на два года. Уж очень хотелось учиться. Но с приходом зимы занятия пришлось ей оставить, и не по своей воле, просто на ноги нечего было надеть. Одна пара лаптей на обоих, попеременно с сестрой носили. Плёл лапти людям в деревне некий дядя Макар — участник войны и калека — ногу отняли.

Катя раз схитрила. Встала раньше Нины, ножки в лапти — и подалась в школу. А Нина проснулась, глядь — ни лаптей, ни Кати. Катя вернулась со школы довольная — сестру опередила и на уроках побывала. А Прасковья ей:

— Ты, Катя, ещё малая, а Нина старше тебя, ей наперёд след учиться. Видишь, обувка у вас одна на двоих, так уступи сестрёнке, пусть она ходит в школу, а ты уж, как лапти справим, на следующий год пойдёшь.

Сникла Катя, но тут Нина в разговор встряла:

— Не печалься, Катя, я буду ходить в школу и сама учить тебя грамоте, всё, что учительница будет объяснять, тебе стану пересказывать.

Повеселела Катя. С этого дня у них так и пошло. Приходит Нина и за уроки садится, и тут же Катю учит. Усердно впитывала в себя младшая сестрёнка начальную школьную науку. «Вот вырасту и стану учительницей, буду, как Нина, детей учить», — так мечтала Катя.

В Бокачово была одна учительница и учила она детей начальных классов. Нина закончила четыре класса, а Катя три, и Прасковья решила переехать в Осташово, следовало детей учить дальше. А в Осташово начальная школа. Катя, закончив четвёртый класс, в пятый пошла в Спасскую школу — семилетку. Это в пяти километрах от Осташово. Училась и подрабатывала — разносила по двум деревням пенсию семьям, начисляемую за погибших родных.

Пережив страшные годы войны и став старше, Катя вступила во взрослую жизнь, не ведая, как она сложится, что будет? Главное — нет войны, а всё остальное приложится.

Прошло несколько десятков лет. Она побывала в родных местах, посетила монумент Славы в деревне Плоское, воздвигнутый в честь памяти всем сибирякам, погибшим в боях Великой Отечественной войны, — у братской могилы, где было  захоронено 12500 воинов.

Катя стояла и задумалась: «Сколько было родни! И почти все погибли, ушли в опалённую и кровью омытую землю…»

Она смотрела в небеса, а там, в вышине, медленно летел журавлиный клин. Защемило в груди — вспомнилась песня Расула Гамзатова «Журавли» в исполнении Марка Бернеса:

«Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей, 
Не в землю нашу полегли когда-то, 
А превратились в белых журавлей…» 

Екатерина, продолжая глядеть на птиц, подумала: «Кто знает, может, и вправду так и есть — это летят души погибших воинов, а средь них дедушка Антон, мои дяди и Зина, а может, и отец, ведь он тоже воевал и умер от ран».

Солнце улыбалось ей, и она радовалась светлому дню и жизни, за которую отважно сражались летящие в небе «журавли»…

 

Справка: Козлова Екатерина Никаноровна родилась 5.05.1937 года в деревне Васнево Бельского района Тверской области. После окончания войны семья переехала на Украину. Закончила Киевский техникум Минтрансстроя, а с 1958 года живёт в Новосибирске. Здесь закончила НИИЖТ и трудилась в Сибгипротрансе до 1991 года. Вышла на заслуженный отдых, но продолжала работать в разных организациях, принимала участие в общественной жизни. Член Новосибирской Областной общественной организации «Эхо», председатель отделения «Эхо» Октябрьского района.

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *